?

Log in

No account? Create an account

Джеффри Чосинус

Recent Entries

You are viewing the most recent 10 entries

November 25th, 2017

10:03 am: ***
мы уникорны, мы тонконоги и тонкорунны,
на нас охотятся злые гунны
за то что мы живём под прозрачным небом,
за то что мёд поэзии мы под нёбом
несём несём и не донеся глотаем

наш остров необитаем

мы моноцеросы трицератопсы и носороги
мы недальновидные недотроги
мы такое беспечное племя господни пчёлки
но наши рога идут на их костяные чётки
наш покров из-под ангельских пальцев вышед

птицами вышит

нас называют вещими — да, мы рыщем
в белой золе за пожарищем-пепелищем
если в чистом поле сожгли деревню
знаем заране какие там прорастут деревья
мы знаем всё что было и будет далее — но откуда
нам знать, что исаак родил авраама а тот иуду

или ещё кого-то

Tags:

April 13th, 2017

03:03 pm: огненное погребение
Драга влетел в маленькую комнату, как большая заснеженная птица. Нестор сидел перед маленькой чугунной печкой с пачкой бумаг на коленях. Несколько смятых листов лежало на полу, у его ног. Вспышка яркого, неверного света взметнула тяжёлую тень Драгиного пальто, распластав её по стене, печурка загудела, горячий воздух ухнул в трубу.
Нестор бросил бумаги на стол и ревниво закрыл спиною печное жерло.
Read more...Collapse )

Tags:

April 19th, 2016

03:36 pm: синие люди
1.
если выйти на край пустыни,
где режет ноги сухая, как нож, трава,
сесть на белого одногорбого иноходца,
исполненного очей,
и скакать семь горячих дней
и семь полулунных ночей,
шаг верблюда станет тяжёл, как у щенной суки,
и хорошо, если на седьмые сутки
удастся отряхнуть песок с рукава.

2.
народ покрывала обитает в самом сердце её, где сухо и голо,
и по ночам завыванье ветра как вой скопца;
мальчики туарегов не различают пола,
женщины туарегов не закрывают себе лица.
полотнище, всухую крашенное индиго,
осыпается на кожу, как бабочка, сжатая в кулаке
кто-то сильной рукой снимает с плеча поклажу, говорит: иди-ка,
дитя моё,
налегке

3.
у чёрной женщины на длинной шее ни ключика, ни монисто.
жёсткие пальцы знают цену поводьям, ниткам и медякам;
эбонитовый мальчик, трепетный, как рояль
под рукой умелого пианиста,
разливает воду по бурдюкам.
наливает и мне, но в такую скорлупку, что чуть приникни —
вся вода не заполнит выеденного яйца.
седая старуха сердито спрашивает, почему я при них не
закрываю платком лица.
в пустыне времени нет; скажем, три дня в пути не потеря
для лёгкой ноги и впалого живота;
в пустыне ценится сила, музыка и умение идти по ней не потея,
но прежде всего — вода.

4.
от близости соляного прииска слюденеет нёбо, белеет небо,
приобретая странный оттенок, сразу и раскалённый и ледяной,
так, что впрок не идёт ломоть отдающего пеплом хлеба,
плохо размоченного слюной.
караван снимается с якоря только на третьи сутки
кораблём песка, неподвластным парусу и веслам,
и трясётся неведомой грамотой в его подседельной сумке
наизнанку вывернутый ислам.

Tags:

March 10th, 2016

02:32 pm: акварельки с венецианского пленэра
***
вот это город
тронешь — отплывёт
повсюду: что не патина, то плесень
зелёной ставней хлопает сквозняк,
заглохший в лабиринте узких улиц
в бессмысленной, но радостной охоте
за собственным мочалочным хвостом.
несёт как в прачешной.
с балкона до балкона
протянута сигнальная верёвка,
наглядно оттеняя смысл посланья
косноязычьем нижнего белья

новембер чарли
шепчет чей-то лифчик

***
(когда в пролив заходит белый лайнер,
то непонятно, что во что заходит)

***
на площади по щиколотку моря.
над площадью зажравшиеся чайки.
полгорода свистит.




Tags:

September 21st, 2015

10:25 pm: ***
Сказал:
— А чего мне её бояться.
Бояться её это вроде как на званом вечере
подойти к первой красавице и долго рассказывать ей,
как она отлично сегодня выглядит.
Будьте добры, она знает это не хуже вашего.

Её тропки рядом.
Если её бояться,
можно совсем из дома не выходить
и на отличненько подавиться куриной костью.

Вы совершенно зря, я много чего боюсь,
например:
дефолта,
кризиса,
одиночества,
бабочек,
дизентерии,
порвать о гвоздь штаны на причинном месте.
Не надо смеяться,
стоит только переутомиться —
всю ночь кошмары.
Чёртова дырка, и все хохочут.

А она постоянно рядом.
На периферии зрения,
за спиной,
и сверлит тебе затылок.
Я думаю так:
со временем привыкаешь.
Пусть уж лучше в затылок,

чем когда она преданно заглядывает в глаза
голубыми глазами юного фельдшера скорой помощи,
которого ты, конечно, не видел,
но который зачем-то передавал
через сонную медсестричку,
что ужасно извиняется
насчёт обоих сломанных рёбер,
но их так учили, в их медицинском училище,
не слишком-то церемониться,
чтобы с гарантией.

Tags: ,

September 6th, 2015

10:02 am: скоро осень, брат мой
Погляди, старик, наступает осень: вот снежноягодник, вот крушина.
Ледяная ночь, и лиловые сосны её дружина.
Белый туман наползает клочьями, как невычесанная псина.
Утром выходишь: думаешь — холодно. Но — красиво.
Розовый дым поднимается из котелен,
Каждое дерево иггдрасиль, каждый день потерян.
С брюха сизого облака поутру свисают чёрные перья.
Духи поднялись в лес, и в низинах темно от пенья.
Странные существа выползают наружу, невидимы-невредимы.
В подземелье течёт река, редкая птица долетает до середины.
Комель каждой берёзы гонит вверх её сок. К сентябрю каждый лист, как губка, пропитан ядом
(и поэтому кажется, что все ушедшие где-то рядом).
К осени в ней начинается паводок. В каждой луже немного её воды.
Потому снаружи
так холодно. Каждой осенью время Стикса
наступает внезапно: но что не вспомнится, то простится.
Как тебе дышится там, по ту сторону памяти: неужели тем же гнильём и прелью,
Тем же кристальным утренним холодом, не чета апрелю,
Той же узкоколейкой, где двести лет ни поезда, ни дрезины,
Тем же нездешним воздухом, что поднимается из низины?
Те, кто живёт в тумане, берут своё: не ка́таньем, так терпеньем.

Лес полон тленьем и умираньем,
но — пеньем, пеньем.



Tags:

September 1st, 2015

03:19 pm: Джотто
Глаза у Николая-Чудотворца были синие-синие. Сколько я их перевидал, этих чудотворцев, с ума сойти. Самого старого когда-то на чердаке нашёл. В оловянном окладе, тяжёлый, собака. Как сейчас помню: открываю старый чемодан, а он оттуда смотрит на меня. Масло въелось в липовую доску, почернело, ничего не разобрать, одни глаза и остались. Тяжёлые это были глаза, греческие. Фаюмские: правый живой, а левый совсем мёртвый.
Я его тогда поднял на вытянутых руках, а он смотрит прямо сквозь меня, и дела ему до меня нет никакого. Продать я его, кстати, так и не смог. В православных церквях у меня обычно начинается что-то вроде удушья, отчасти сродни тому ощущению, какое бывает, когда в детстве грохнул хрупкую костяную ленинградскую чашку и вовремя в этом не признался. Мой равнодушный антикварный Николай стал моим тотемом. Вполне подходящий святой для агностика, думал я. Висит себе и созерцает вселенную.
А этот (липовая доска ещё не просохла) смотрит в упор своими синими-синими глазами, и всё лицо в веснушках. Не по канону. Но здорово.
Я так и хотел сказать: здорово, но Лёша показал мне под столом пудовый свой кулак.
— Рябушки, — пояснил белобрысый художник и сжал губы. От этого они превратились в тонкую розовую линию, испещрённую упрямыми морщинками. Под правым глазом красовался крошечный синеватый шрамик в формы руны ванжи.
— Рябушки, значит, — скорбно сказал Лёша.
Мальчишка громко шмыгнул конопатым носом. Собственные его глаза были тёмные, круглые, как блюдца, но веснушки на носу несомненно были портретными. Правый глаз чуть заметно косил, придавая художнику сходство с фаюмскими мальчиками, но жизнью от него веяло — не перебьёшь. А ещё красками, свежим хлебом и столярным мездровым клеем.
— В гордыне монаха не почиет Господь, — сказал Лёша и помахал мне кулаком под столом, — в смиренномудрии же его почиет Дух Святый. Ты знаешь, что ты должен делать. Иди и сделай как надо. Да башмаки почини сначала: каши просят.
Шмыгнул нос, застучали по лестнице ботинки: правый действительно просил каши.
— Здорово, — сказал я с уважением, — ну здорово же, ну Лёша. А цвета какие, прямо Джотто. Ты искусствовед, это же как кататься на велосипеде, бывших искусствоведов не бывает. Ну, святой отец, неужели ты не сечёшь, как это здорово?
— Ты знаешь, что такое епитимья, Миша? — спросил Алексей и задумчиво почесал бычью шею, совсем не искусствоведческую. К шее прилипла чёрная ниточка.
Я покивал.
— Ничего ты не знаешь, — сказал он, — ничегошеньки ты, прости Господи, не знаешь. Как в холодной келье без одеяла спать, не знаешь. И как в день по тысяче поклонов класть, тоже не знаешь. Одно слово, мирской человек. Ну не могу я его больше мучить.Ты знаешь, что я его прошу? Замазать веснушки, только и всего. А он молчит и кивает. И опять приносит...Это всё-таки монастырь, а не община хиппи. Должна же быть хоть видимость порядка. Я не могу ходить за всеми с палкой.
— Я подарю тебе, отче, книгу по эффективному менеджменту, — сказал я.
— А вот пойдём-ка что покажу, менеджер, — сказал Лёша, потянул меня за руку и открыл неприметную дверь, явно недавно крашеную, — посмотрим, что ты на это скажешь.
И я вошёл.
Всё, что за дверью, было наполнено светом, прозрачным, августовским светом, в котором плавали пылинки, плавали, как плавают белые в чёрную оспину яблоки в эмалированном тазу, в саду, когда пройдёт дождь, или как паутинки летят вверх в синее небо, или как старый автобус трещит и покачивается, отъезжая от голубой остановки (две стены и ненадёжная крыша), или как летают перед глазами золотые искорки, когда последним солнцем лета — кажется каждый раз, последним солнцем в жизни — напечёт голову так, что кружится всё, — а возможно, я просто так ужасно устал с дороги, что вся моя выдуманная городом резистентность к этому августу с его тёплым лошадиным дыханием, к этим струганым доскам и мятному холодку воздуха, заливающегося в распахнутое окно, всё вышло из меня и улетело куда-то, хлопая суетными крыльями, как отжимаемыми полотенцами. Вспомнилось вдруг: когда отец Тихон ещё не был отцом Тихоном, а был Лёшкой, моим Лёшкой, такое состояние он называл — дуэнде, много лет прошло, прежде чем мне сказали, что на самом деле есть такое слово, и означает оно именно это — попасть под влияние искусства, которое как обухом по голове, мы тогда думали, Лёшка шутит, дуэнде, дуэнде, дурашка, игрушечное слово. Но я отвлёкся: вся комната, меж тем, была в святых Николаях, она была уставлена святыми Николаями сплошь, двадцать, тридцать, и все они смотрели на меня своими глазами различных оттенков синего, булавочного, бутылочного синего, и не то чтобы в душу смотрели, но как бы и в душу, — наверное, если бы не было их так много, то и ступора бы этого со мной не случилось, но безумный Тихонов иконостас поразил меня до глубины души.
Разумеется, все Николаи были в веснушках. Где-то деликатно, а где-то и сплошь. В крапинку, в мушинку, в оранжевую лубочную оспину.
— Рябушки, — проворчал Лёшка где-то за моей спиной, и это был совсем прежний Лёшка, — подумать только, рябушки. Вот тебе и епитимья. Вот тебе и Джотто. Тащит их и тащит, как собака, тащит и тащит.
Вот тебе и Джотто, подумал я о Лёшке, а может, и не о Лёшке вовсе, а о холодной келье, где пахнет льняным маслом и где мальчишка, дурашка, со сжатыми в узкую полосочку губами и коленками, пишет упрямо своих бесконечных Николаев, и каждый Николай облачён в веснушки, и каждый несёт их гордо, как последнюю августовскую ночь.
И оттого наступает осень, и ныне наступает, и присно, и вовеки веков.

Tags:

April 30th, 2015

03:19 pm: ***
С дубовым стуком дурак получает по лбу,
С тревожным звоном врач разбивает колбу,
Орлиным криком вожак собирает кодлу
И сон не берёт измором.

Подобным голосом братьев сзывают к одру,
Таким движеньем факир подзывает кобру,
Таким макаром червяк получает хорду
И Зверь выходит из моря.

Так бог проклинает праведных, словно скудо
умие вдруг поражает его. Посуда
звенит в серванте. Я стану таким сосудом, —
Сам чёрт из него не выпьет.

Танцуй, танцуй, золотая Леда, луна — заплаткой,
Стучи, стучи по портовым доскам точёной пяткой,
Дари, дари себя, Леда, лебедю без остатка, —
Луны из-под ног не выбьет

Ни луч рассвета, ни ночь. Об этом молю: скорбящим,
О милосердный, не отказывай в настоящем
Во тьме грядущей.

Страшней всего звучат мне, Господи, обещанья.
Дай мне проснуться, проснуться, Господи, ощущая
Кошмар удушья.

Не дай умереть во сне.

Tags:

April 14th, 2015

10:57 am: ***
приходит смс
он был крещёный?
да нет, какая глупость
но а вдруг
вдруг скажем покрестили
скажем в детстве
по настоянью бабушки
и тёти
каким-то странным именем
чужим

и набираешь номер, чтоб спросить

Tags: ,
Powered by LiveJournal.com